Зал был полон гостей, в воздухе витало ожидание, дама в красном нервно теребила веер, и вот, в круг из света вышел он, печальный Белый Пьеро, в белой шапочке, с грустными глазами. Пламя свечей причудливо преломлялось в лучах софитов, звуки фортепиано уносили меня в те времена, когда женщины были загадочны и нежны, а мужчины еще умели говорить комплименты на французском и не стеснялись проявлять чувства. В те годы в Питере уже отгремела и закрылась та самая «Бродячая Собака», где пьяный Маяковский скандалил и бил в барабан при входе очередного гостя, а Анна Ахматова томно попивала вино, кутаясь в свою шаль… Имя Вертинского - легенда. Его песни так и не окрасились оттенком революционного пафоса, он остался свободным сыном своей великой культуры. Его не уничтожил Сталин, и может быть потому, что и в душе деспота была тайная дверца, от которой у поэта был маленький ключик? Его поэзия, музыка, пение - это шедевр эпохи Русского Декаданса, последняя звезда на небосклоне Серебряного века России. Его песни родились из скитаний и тоски вдали от родины. И все они были такие русские, такие личные, такие печальные. Мотивы и настроения его поэзии были бесконечно близки людям. Это был не просто артист – это было явление, отразившее в себе эпоху. Человек, так и не нашедший до конца дней свой Мыс Радости, но так часто бившийся о Скалы Печали…. Исполнять Вертинского – всегда большая ответственность. Костя Телегин, артист театра «Красный факел» понимал это задолго до того, как его коллега, заслуженный артист России Лаврентий Сорокин предложил ему и пианисту Анатолию Дериеву сделать тематическую программу, посвященную творчеству Александра Вертинского. И теперь можно сказать – они справились! И идеально воссоздали ту атмосферность и соблюли своеобразность исполнения, что очаровывала людей почти сто лет назад. Костя пел божественно! И выходя из «Собаки», я шла по улицам, и не могла стереть с лица улыбку – и ночь пахла розами… Невозможно передать словами то, что проникло в самые тайные уголки твоей души, поэтому и не имеет смысла описывать программу для тех, кого не было в тот вечер в Собаке. На правах арт-директора я «стянула» у Лаврентия Сорокина сценарий, и позволю себе процитировать отрывки из него… Лаврентий читал текст от имени Вертинского. Может быть, так удастся хоть частично передать атмосферу этой программы, дать вам возможность заглянуть в историю жизни великого артиста, и в августе, когда ребята повторят эту программу, вы придете к нам, а уходить будете, как и я - с мечтательной улыбкой на устах. Включайте у себя на проигрывателе Вертинского – и читайте! Настя Казаринова. «В бананово-лимонном Сингапуре»В двадцать лет я поехал в Москву «за славой». Только в Москве, думал я, можно раскрыть свои таланты, вот только какие? Пока я и сам этого не знал. Но оказалось, что в Москве я вообще-то никому не нужен. Потом был театр миниатюр, где моим первым «жалованием» были борщ и котлеты». В то время впервые на экране появилась будущая «звезда» русского кино — Вера Холодная. В нее я был тайно влюблен (Вера Холодная уже была замужем) и я посвятил ей свои первые песни:
Ах, где же Вы, мой маленький креольчик, Мой смуглый принц с Антильских островов, Мой маленький китайский колокольчик, Капризный, как дитя, как песенка без слов?
Такой беспомощный, как дикий одуванчик, Такой изысканный, изящный и простой, Как пуст без Вас мой старый балаганчик, Как бледен Ваш Пьеро, как плачет он порой!
Куда же Вы ушли, мой маленький креольчик, Мой смуглый принц с Антильских островов, Мой маленький китайский колокольчик, Капризный как дитя, как песенка без слов?..
Потом был долгий роман с кокаином. Кокаин тогда называли «проклятием нашей эпохи». Все увлекались им. Актеры носили в жилетном кармане пузырьки и «заряжались» перед каждым выходом на сцену. Актрисы носили его в пудреницах и нюхали также; поэты, художники перебивались случайными понюшками, одолженными у других, ибо на свой кокаин у них не было денег... И каждому казалось, что он сегодня необыкновенно играл, или писал, или говорил. И все это был самообман! Я все больше стал зависеть от кокаина. Однажды утром я увидел, как бронзовый Пушкин сошел с постамента и отправился вслед за мной. Я впервые по-настоящему испугался. Я понял, что схожу с ума.
*** Что Вы плачете здесь, одинокая глупая деточка,
Кокаином распятая в мокрых бульварах Москвы?
Вашу тонкую шейку едва прикрывает горжеточка,
Облысевшая, мокрая вся и смешная, как Вы.
Вас уже отравила осенняя слякоть бульварная
И я знаю, что крикнув, Вы можете спрыгнуть с ума.
И когда Вы умрете на этой скамейке, кошмарная,
Ваш сиреневый трупик окутает саваном тьма...
Так не плачьте ж, не стоит, моя одинокая деточка,
Кокаином распятая в мокрых бульварах Москвы.
Лучше шейку свою затяните потуже горжеточкой
И ступайте туда, где никто Вас не спросит, кто Вы
Москва, 25 октября 1917 года. После бенефиса, в первом часу ночи, я возвращался домой на трех извозчиках. С собой вез цветы: ландыши, гиацинты, розы, сирень в горшках. На Страстной услышали стрельбу. Извозчики сказали: «Слезай, барин. Дальше не поедем». Пошел пешком. Цветы велел снести к памятнику Пушкину. Вскоре была написана одна из самых пронзительных песен «Юнкера», она еще известна под названием «Мальчики» и «То, что я должен сказать». А после была война….. Во время Первой мировой войны призван в армию не был но, устав от беспорядочной и нездоровой жизни, желая помогать обездоленным и умирающим, стал братом милосердия. Вольный мир артистической богемы сменился душной, пропахшей карболкой теснотой санитарного поезда. Там меня называли «братом Пьеро». «Кто этот брат Пьеро? – спросил Господь Бог, когда ему докладывали о делах человеческих. – Да так… актер какой-то, – ответил дежурный ангел. Бывший кокаинист. Господь задумался. – А настоящая как фамилия? – Вертинский. – Ну, раз он актер и тридцать пять тысяч перевязок сделал, помножьте все это на миллион и верните ему в аплодисментах». Я вернулся в артистический мир Москвы летом 1915 после легкого ранения. Началась моя большая концертная деятельность. Я выступал с ариэтками Пьеро в новом кабаре «Богема», в театре «Мозаика» на Тверской, в театре-кабаре «Жар-птица», в театре миниатюр на Петровских линиях. Я всегда работал на сцене в одиночку. Я никогда не нуждался в партнерах. Артистическое одиночество стало моим принципом. Неординарной была и моя актерская маска, мой «белый Пьеро». Короткий белый балахон из атласа, плотно застегнутый до горла черными пуговицами, белое кружевное жабо, белая шапочка, скрывающая волосы. Лицо под толстым слоем грима, длинные, резко изломанные брови, придающие лицу выражение печального вопроса. В 1919 году я покинул родину. До сих пор не понимаю, откуда у меня набралось столько смелости, чтобы, не зная толком ни одного языка, будучи капризным, избалованным русским актером, неврастеником, совершенно не приспособленным к жизни, без всякого жизненного опыта, без денег и даже без веры в себя, так необдуманно покинуть родину. Начиная с Константинополя и кончая Шанхаем, я прожил длинную и не очень веселую жизнь эмигранта, человека без родины. Я много видел, многому научился. Говорят, душа художника должна, как Богородица, пройти по всем мукам. Сколько унижений, сколько обид, сколько ударов по самолюбию, сколько грубости, хамства перенес я за эти годы! Это была расплата. Расплата за то, что в один прекрасный день я посмел забыть о родине. Оторвался от ее берегов. И вот они уходили, эти берега... И вот уже новые очертания чужой земли выплывали в утреннем тумане. Рано утром мы вошли в Босфор. Большие военные корабли стоят на рейде. Ярко начищенные медные части маленьких катеров сверкают, играют под яркими лучами солнца тысячами бликов. Я сошел с парохода. В Константинополь. В эмиграцию. В двадцатипятилетнее добровольное изгнание. В долгую и горькую тоску. Последующую четверть века я провел в скитаниях по разным странам. Жил в Турции, Румынии, Польше, Германии, Франции, Китае, был в США и других странах. Тропа моей жизни оказалась необыкновенно извилистой. Мои песни объединяли всех… На моих концертах одни плакали, другие хмурились, кривя рты. Третьи иронически усмехались. Но шли все. Потому что каждый из них представлял себе Родину такой, как он хотел... А я ведь пел о Родине!
Там в России война. Двадцать лет я живу без Родины. Эмиграция — большое и тяжелое наказание. Но всякому наказанию есть предел. Даже бессрочную каторгу иногда сокращают за скромное поведение и раскаяние. Мне рукоплескали Берлин и Париж, Нью-Йорк и Шанхай; я был знаком с Шаляпиным и Маяковским, Марлен Дитрих и Чарли Чаплиным и Анной Павловой. Вероятно, я буду долго жить. Живу в Москве, на улице Горького, в самом центре. У меня большая, хорошая квартира. Когда я приехал в Москву в 1943 году, у меня была только одна дочь, рожденная в Шанхае. Ей было четыре месяца. А вторая родилась уже здесь, на родине. Теперь они выросли. Мне в этой жизни очень мало надо. И те года, что мне осталось жить, Я бы хотел задумчивой лампадой Пред ликом Родины торжественно светить. Пусть огонек мой еле освещает Ее лицо бессмертной красоты. Но он горит, он благостно сияет И в мировую ночь свой тихий луч роняет, Смягчая нежно - строгие черты. Жить долго – не получилось… Я умер весной 1957 года от сердечного приступа в гостинице во время гастролей. Тело доставили из Ленинграда в Москву на самолете, гроб выставили в театре эстрады на площади Маяковского. Похоронили меня на Ваганьковском кладбище. Очень длинною оказалась дорога к этой моей Родине….. | 
